СТИХИ
Как меркнет медленно в окне далеком свет
в рассветные часы ветвленья,
так медленно, в минуту просветленья,
твоё лицо во мне сойдет на нет.
* * *
Ветреный день. Обещала придти. Не пришла.
Осень. Продрогла трава. Тепла моего не взяла.
Сосны небом ширят шаги вершин. В землю плечи.
Ветер корнями скрежещет: "Я встречу!"
* * *
На опушке свидальных деревьев была богадельня. Мы видели издали.
Ну, а я беспредельно хотел целовать тебя истово-истово.
... Корпус сквозь лес проступал розоватою долгостью.
Вечерело. Июльского солнца росплеск переимчивых доблестей.
Не совсем молодая, на плоском балконе, и всё же она Лорелея.
и протоптана, сквозь буреломы в лесу, к богадельне аллея.
* * *
Вечером, трубку не сняв,
твой телефон набираю.
Утром разбудит меня
мной заведенный звонок.
* * *
Как брошенное в синеву —
всей невесомостью! — на дно колодца,
коснется дна, черпнет воды, вернется, —
так ты ко мне вернешься наяву.
* * *
Ты позабыла палаточный лагерь,
Сбитых туманов белые флаги,
Прачка-заря их полощет в реке...
Ночь, истекая, сочит акварели
синюю влагу, чтоб после черствели
леса резные края вдалеке.
Ты позабыла, а я вспоминаю:
тускло светилась тропинка лесная,
шли не по компасу мы - по руке.
Шли наугад и пришли в никуда мы.
Время проходит и сводит годами
в памяти след, словно след от перке.
* * *
Памяти Гумберта Гумберта
Ч Е Р Е Ш Н Я—Д Е В О Ч К А .
ЦЕПНАЯ КАРУСЕЛЬ
а всё же это весело,
что есть такая цель;
что к ней летит, повеса,
цепная карусель:
желтая черешня...
По радиусу.
Ну, —
дерзните люди грешные,
сорвите хоть одну!
Взбиваю воздух венчиком,
вираж за виражом,
черешневою веточкой
и я заворожён.
Мне бы осилить пассами,
и одолеть бы влёт
всего-то эту паузу:
вот...
-
...вот!
И недоступность токами
впивается в меня,
черешневыми, тонкими,
девичьими маня.
Да, видно, так уж Богу
угодно: коротки
поющие свободу
стальные поводки.
И все напрасны вензили,
и взлёты, и гребки...
Зачем же руки весело
тянем, дураки?!
И радуемся случаю,
что долог сей круиз,
что виражи всё круче,
что рано нам, везучим,
вниз,
по спирали,
вниз...
* * *
Дымятся и переливаясь
прирученным сиреневым и желтым
два шара отражаясь так друг в друге
стеклянных
Так одинаковы
что никогда друг в друге
Разлучены пространством что бы только
как сумерки принадлежать друг другу
* * *
Дождь прошёл.
Липы аллеи дочерни дождю и подобны
негритянкам, ныряющим в землю.
Мы идём
и подробно-подробно
говорим, что во мне неприемлемо.
"Во-первых, — говорит мне она, — жена,
и это еще не самое."
"Во-вторых, — говорит, — на хрена
на пальце кольцо?!" (И сняла моё)
"В-третьих, — говорит, — ты нервный"
(Это и впрямь что верно).
"В-четвёртых, всё уже мёртво... мёртво..,
и чувства, как не мечусь я, истлели...";
"А в-пятых, не видим мы цели..."
Меж тем, негритянки
просохли.
Взбрыкнули ногами
и стали:
обычные липы аллеи,
неспешно бредущей в Нескучный.
* * *
Женщины, склонные к выяснению,
все подвергают потом вытеснению.
Бурны свидания. Желчны дознания.
Только - прощай! Никаких - до свидания!
Снова свидания. Снова рыдания.
Снова - прощай! Никаких - до свидания!
Корчи. Отчаянье. Новые комы.
Как-то встречаю - "Мы разве знакомы?"
* * *
Ученый кот, русалка, дом,
в саду рассада и коптилка,
и муж, рысцою, в гастроном
(Большая, Малая посылка).
А ты — беспечна и сочна
не соком женским, соком млечным.
Заранее — не сочтена,
Вселенскому созвучью — вечна.
* * *
Ты говоришь - "чиститься", "надо чиститься". Если я начну чиститься, если я
действительно когда-нибудь очищусь, то все, что от меня останется, это будешь ты,
дорогая.;
* * *
Ты не хочешь меня? — Ну хотя бы...
ну хотя бы и так:
не хотя...
бы!
* * *
Я Вас любил. Любовь ещё, быть может,
моя Вас очень-очень потревожит...
* * *
Кого влечет покой диванный,
Того не тронет этот стих,
Не люди принимают ванну,
А ванна принимает их.
* * *
Вам отдых пляжный враз наскучит!
Наотмашь – солнце. Штиль. Причал.
Тела – впритирку, сам – до кучи…
Я летом отдыхал покруче:
Я летом книжицу тачал.
Не сомлевал я в Интернете.
Днем не сшибал звонков напор.
Плескалось море в кабинете,
И плещет в книжке до сих пор.
Июль 2008. «Золотые пески»
* * *
Белеет парус одинокий
в тумане моря голубом.
Что кинет он в стране далекой?
Да то ж,
что и в краю родном!
Под ним струя светлей лазури.
Над ним луч солнца…
Видит Бог,
что он, мятежный, ищет бури…
Вот потому и одинок.
* * *
Вести с острова…
Вести с острова…
Свежий ветер приносит острого:
"Эй, ну что там?
Эй, ну как ты там?
Не мешает спать Мандельштам?
Не храпит по утрам твой Бродский?
И вообще, как поживают родственники?
С кем печально тебе, с кем легко?"
"Ну, а ты-то как?"
"Я — далеко…"
* * *
НАША ПЛАТФОРМА
и опять — маята. То ли я, то ли ты,
кто кого облачает в кавычки?
И опять я рублю электричкам хвосты,
и ты тянешь за хвост электрички.
* * *
√2= 1, 414…
Сначала - один. Потом — запятая, и сух
остаток, дрожащий пожухлой травой-муравою.
Я понял: я — корень. Я — корень квадратный из двух.
Меня перемножь на тебя и получится двое.
Вот, значит, о чем пифагорейцы радели:
чтоб поняли мы, что значит быть на пределе...
* * *
Марине
ЧЕРНО-БЕЛОЕ
ОПЫТ СУПРУЖЕСТВА.
УТРО. Первое, лишь народишься,
будет запах арабского, знойного.
Ты потянешься, нарядишься
улыбающейся физиономией.
ДЕНЬ. Тебе я читаю арапа.
Обещаю «Дети Арбата».
- Хорошо, - говоришь, - но пора бы
уже зарабатывать.
НОЧЬ. Арабская мебель. Гарцуем
над безумной соседкой. Засим
руки наши плывут поцелуем
белых лилий озёрных. Мы спим.
* * *
Марине
Когда ж проснутся наши дочки?
Компьютер, «Клава», кофе пью…
Вот, настучал две эти строчки,
две новые ещё набью…
Но сколько бы не тюкал пальцем,
я сам себе поставлю пат,
склоняя рифмой невпопад
их побыстрее просыпаться…
Их голоса под одеяльцем
ещё подснежниками спят...
(22 декабря 2001)
* * *
у альтиста Данилова,
был, как известно, браслет,
которым надо пользоваться
было осмотрительно.
Сбрось свитер,
сбрось загар,
и ту полоску, где не загорело.
О, карма имени:
коротенькое "кар", -
расплавлен воск,
и распласталось тело...
Ты — осторожней, старше и неистовей.
Тебе ли внове опыты альтистовы?!
Браслет на смуглой кисти?
Нет, не пряча его, -
а так его, легонько, поворачивая!..
* * *
ТРИУМФАЛЬНАЯ АРКА
О, если б вырваться из книг,
из переплетов,
и перелетной птицей вмиг,
да - перелетной! -
на изначальный материк.
Ремарк. Жоан Маду. Равик...
* * *
«И вдруг я понял, этот смех — не мой,
и этот жест медлительный — не мой,
и, не маня,
недвижимое «я» во мне, как за стеной,
и мысль сия
не ведает со мной ни йоты общего...
Куда ей до меня?»
(1966)
* * *
«...Молчанье? — Нет!Слова, слова?... — Не то!
Не немота,
Не красноречье...
Там -
потаено не вызнанное чувство,
должно быть, — бытия...
Слова мои
уловом не горды. Без фанфаронства, -
о дно ударившись, -
одно уразумели:
Иное мир, чем есть,
вот таинство его
единственное... (1973 — 1997)
* * *
С полсотни слов переведешь,
пока не осознаешь снова:
мысль изреченная есть ложь.
об этом — никому ни слова!
* * *
ВИЗАВИ
Огни, огни, летят огни
сквозь наши лица.
а мы с тобой почти одни
(вон тот косится).
А нам проснуться бы с утра
(минутку дай ещё!),
бедром дотронувшись бедра
так - пробуждающе...
Что ты в пальто, что я в пальто,
- что ж тут такого?
Что незнакомы — ну и что,
что незнакомы?
Жаль, только между «Беговой»
и «Полежаевской»
не полежать на боковой,
прости, пожалуйся!..
* * *
в состязанье и рук и колен и ресниц
мне на радость проигрывать блиц.
Стаю слов изловить, извести:
все – под новости!
и вдоль веточки кисти твоей
свежей весточкой -
струйку света вести
акварельною кистью…
* * *
Асфальт, как нотоносец, груз
претерпевающий, ждет смерти листопада…
и что ему всё это небо «над»?
…Так и тебе меня совсем не надо!
* * *
«Приходи ко мне когда-нибудь, иногда. Или я к тебе, хоть как-нибудь, - сам. Неужели мы расстанемся навсегда? Я проснусь, а ты останешься – там?» (2002)
* * *
Когда та,
с черной косою,
прийдет ко мне за,
Я знаю, кто,
с черной косою,
скосит глаза.
(июль 2005)