ГЛАВНАЯ

             

ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА

             

ПУБЛИКАЦИИ

             

ЗАДАЙ ВОПРОС

             

КОНТАКТЫ

Вадим Петровский

 
 
 

ПОСЛЕСЛОВИЕ


ФИЛОСОФИЯ «Я»: ТРАНСАКТНЫЙ ПОДХОД

Для тех, кто понимает. Именно для них — эта книга. В отличие от таких книг того же автора, как “Секс в человеческой жизни” и, уж конечно, “Психиатрия для непосвященных”.

Наводнение книг для непосвященных. Авторы этих книг зачастую “посвящены” не более, чем их читатели. Когда Берн предостерегает: «Не используйте конфронтацию, когда есть соблазн почувствовать себя более сообразительным, чем пациент, так как в этом случае вы, вероятно, попадетесь в ловушку. Если вы начинаете конфронтацию с Родительского «Но...», то считайте, что вас перехитрили» (с. 37), — это говорится для тех, кто понимает.

Понимающие разглядят здесь скрытую провокацию (“Взрослый” задевает “Дитя”), разгадав тайный умысел автора послесловия: кто-нибудь из “непосвященных” обязательно да откликнется: “Именно эту книгу и буду читать!”.

Кем является читатель для Берна? но если для посвященных, то и разговор с читателем, особенно читателем-профессионалом, — у Берна весьма прямой. И с превосходным знанием дела: “Все вмешательства предпринимаются, исходя из одной цели: излечения пациента. Это соображение преобладает над всеми прочими, особенно - над рефлексией терапевта по поводу того, как данное воздействие будет выглядеть в глазах наблюдателей или звучать на ежедневной конференции. Оно также преобладает над потребностью “заниматься групповой терапией” (с. 51). Много ли на свете книг (если отвлечься от сюжетов, распространенных в художественной литературе), где психотерапевт-читатель фигурирует, по сути, в роли клиента психотерапевта-автора (уважительное отношение к пациенту, разумеется, гарантируется; а “контракт на изменение” — подразумевается). “Ход-перевертыш” узнаваемо Берновский. Для того, чтобы обратиться ко Взрослой инстанции читателя-профессионала, надо учесть, насколько подготовлены к этому его Дитя и Родитель. Вот вам и пример (образец) построения трансакций с читателем. Правда, говоря на языке ТА, речь здесь пока идет о стимуле, что подаётся автором. Какова же реакция читателя? — Я думаю: переживание близости, — вполне простительной, на этот раз, нерасторжимости “контракта” со своим “терапевтом”.

Философия ТА. В чём “основной вопрос”? Поясняя студентам-психологам идею Берновских игр, я иногда с серьёзным лицом спрашиваю их: “Как вы считаете, что является главной проблемой Та (в чем основной вопрос)?” (подразумевается, что я один знаю ответ [1]). Отвергнув, как и требуется по условиям игры, все возможные версии участников, говорю: “Очень жаль, что не знаете! а теперь послушайте!...” Как говорит в этом случае один из наших писателей, “хочу чтобы вы составили своё мнение, и поэтому я поведу вас своими тропами...”

но в клубе профессионалов, с которыми общается в своей книге Берн, не принято играть в игры. Точнее сказать, в этот клуб принимаются только те, кто желал бы избавиться от своих игр. Поэтому я, конечно, не стану спрашивать, “какой вопрос главный?” но остановлюсь лишь на некоторых, имеющих, как мне представляется, принципиальный характер для понимания и развития трансактного анализа.

Развитие личности: самодетерминация или заданность? Вначале — притча из книги Берна “Секс в человеческой любви”. “Последняя степень послушания. Мать всегда говорила ей, чтобы она берегла себя и носила резиновые сапоги, чтобы не замочить ноги; кроме того, она говорила ей: “Чтоб ты провалилась.” Будучи послушной девочкой, она была в резиновых сапогах, когда упала с моста”. Так уж случилось, что теория Берна до сих пор воспринимается многими как теория “запрограммированности” человека воздействиями, которые оказывали на него родители в его детские годы. Другими словами, нередко складывается мнение, что теория Берна - это теория заданности. Появляются “опровержения” в российских публикациях (например, в безусловно интересной статье М.В. Розина [2], Берн трактуется как автор теории, в которой поведение управляется “скриптами”, и этой точке зрения противопоставляется взгляд, что поведение определяется также собственной волей субъекта - будто и не было у Берна идеи “антискрипта”, формируемого Взрослым). Случайно ли также и то, что даже в таком солидном и единственном в своем роде издании, как “Психотерапевтическая энциклопедия” [3], утверждается, будто Берн полагал, что “мы пассивно следуем сценарию и являемся жертвами раннего обусловливания” с. 641)?

Между тем, именно Берн разработал теорию, в которой дана уникальная трактовка саморазвития личности. Слово “само” — строго говоря, совершенно избыточно. Любое развитие — “само”, ибо представляет собой (по определению) внутренне детерминированный процесс. Но всё-таки есть смысл говорить о “саморазвитии” в силу того, что слово “развитие” давно уже в обыденном и квазинаучном языке потеряло смысл особой категории, сплошь и рядом отождествляется с количественном ростом, совершенствованием, прогрессом и т.п. Как бы совершенно запросто, философы, психологи, педагоги говорят о “развитии” личности, даже не задумываясь, насколько корректно предположение о том, что личность способна к развитию, что в ней содержится источник своего собственного движения. Правда, некоторые — задумывается. И вот к каким соображениям приходят.

“Со всех сторон я слышу: человек..! личность..! Вранье всё это: я — сосуд с живущим, саморазвивающимся мышлением, я есть мыслящее мышление, его гипостаза и материализация, организм мысли. И ничего больше” — говорил о себе Г.П. Щедровицкий, выдающийся русский философ [4]. Развивается не личность, развивается мышление — этот тезис неоднократно высказывался им то в мягкой, то в резкой форме.

Я уже комментировал это высказывание однажды. Оно - очень серьезно. Кощунственное сомнение (“а развивается ли личность?”) возникает в связи с тем, что без другого человека никакое собственное развитие индивида не происходит; но этот другой воздействует “извне”, и, таким образом, личность ребенка - вроде бы! — “не самодвижется”, а движима” внешними воздействиями! Правомерно ли в таком случае описывать ее как развивающуюся?

Ответ — правомерно! но для этого необходимо пересмотреть традиционное понимание личности, а именно принять, что личность существует не только в самом индивиде, но и за его пределами, в других людях, которые общаются с ним. Данный индивид отражается в них, а они в нем. Он “включен” в другого человека, идеально представлен в нём, и через эту включенность развивается как личность [5]. Развитие, таким образом, осуществляется “во внутреннем пространстве его личности” (как сказал бы, возможно, Э.В. Ильенков [6]), — но не “подкожно”, а в пространстве связей с другими людьми). Но таковы лишь условия, вне которых термин “развитие” теряет смысл. Вопрос теперь в том, какова роль самого индивида в процессе развитии.

Берну принадлежит совершенно оригинальная точка зрения по этому поводу. В возрасте между четырьмя и семью годами жизни ребенка появляется некто, кто программирует всю последующую жизнь этого ребёнка. Это - Взрослый ребенка. Обычно, пишет Берн, на данном этапе ребенок “начинает устанавливать определенные компромиссы, которые будут оказывать влияния на его отношения с людьми в дальнейшей жизни. Это требует принятия решений, выбора позиции, которая бы оправдывала решения, и отражения влияний, противоречащих этой позиции” (подчеркнуто мной — В.П.). Акты “принятия”, “выбора”, “отражения” — всё это проявления активности ребенка как Взрослого. Внимание, которое оказывал Берн процессу и результатам “решения”, проявляется, в частности, в том, что автор Та дифференцировал “предварительные решения” (принимаемые “с определенными оговорками”), “момент решения” (своего рода, “момент истины”, в который, скажем так, ребенок как Взрослый трансформируется в будущего взрослого как Ребенка), а также “перерешения” (что предполагает деконтаминацию Взрослого, отделение его от Ребенка). “Наиболее важно из вышеизложенного в клиническом плане то, что как формирование характера, так и бoльшая часть явной психопатологии, являются результатами сознательного решения (подчеркнуто мною), принятого в ранние годы. Поскольку мы имеем дело с решениями, есть возможность их перерешать”. Зависимость решений от Взрослого ребенка выделяется Берном с должной категоричностью: он настаивает на том, что решения, “когда они принимались”, “давали наилучший выход”, с учетом тех данных (и способности суждения), которыми в ту пору располагал ребенок.

Это соображение, на наш взгляд, имеет принципиальное значение для построения психотерапевтических воздействий (терапевт имеет возможность искреннее согласиться с клиентом по поводу его прошлых решений, давая ему понять, что тогда, в детстве, они были вполне естественны) [7]. Таким образом налаживается прямое сообщение между сегодняшним эго-состоянием Взрослый клиента и его вчерашним эго-состоянием Взрослый; теперь они могут вдвоём провести границу между прошлым и настоящим, разумным тогда и разумным теперь.

«Взрослые решения», принятые ребенком, часто оборачиваются закрепощенностью индивида в последующие годы (что и создаёт иллюзию «заданности»), но всё же активность Взрослого в прежние годы — это условие «перерешения» в годы последующие [8].

Мы — во времени, или время — в нас? Берн — автор единственной [9] в своем роде концепции личного времени человека. Согласно Берну, эго-состояния Родитель, Взрослый, Дитя — каждое — имеет свои счеты со временем. Задача терапевта - дать Взрослому кард-бланш, особые полномочия в использовании времени, возможность вышагнуть за пределы “сценарного времени”, овладеть реальным временем жизни. Если верно, что эго-состояние Взрослый обладает специфическими потребностями, то “структурирование времени”, несомненно, одна из них. Для того, чтобы подчеркнуть эту мысль, я прибегну к парадоксальной формулировке: не время используется Взрослым под ту или иную потребность (нужду, интерес), а потребности вызываются к жизни стремлением Взрослого тратить время. В зависимости от того, удастся ли Взрослому вступить в свои законные права собственника на время, определяется главное: мотивы господствуют над человеком, или он — над своими мотивами. Такова “философия времени” Берна.

Берн — совершенно конкретен. Он выделяет и тщательно характеризует психологически шесть способов структурирования времени: “уход”, “ритуалы”, “развлечения”, “процедуры”, “игры”, “близость”. Они рассматриваются как противостоящие друг другу и расположены в этом списке “приблизительно в порядке их допустимости, безопасности”). Вопрос в том, насколько завершенной можно считать предложенную Берном модель, и  достаточно ли выявлена роль Взрослого в организации и проживании личного времени человеком.

Представляется, что каждая из противопоставленных Берном форм структурирования времени заключает в себе также и некую внутреннюю оппозицию самой себе: соответственно, могут указаны такие формы время препровождения как захваченность (импульсивность, “полевое поведение”), анархия (деструктивность), созерцание (скептицизм, дистанцирование), бездействие (“пустое сознание”, “рефлексивное застревание”, “надситуативная пассивность” [10], “абулия”), разрывы (“и манит страсть к разрывам”- Б. Пастернак), рэкет. Таким образом могут быть выделены двенадцать способов времяпрепровождения (шесть альтернатив):

Захваченность — Уходы в себя
Анархия — Ритуалы
Созерцание — Развлечения
Бездействие — Процедуры
Игры — Разрывы
Рэкет — Близость

Необходимо отметить, что отмеченные здесь “полярные” формы активности - захваченность, анархия, бездействие, дистанцирование, разрывы, рэкет — потенциально не менее привлекательны для личности, чем шесть выделенных Берном способов времяпрепровождения; можно сказать, что каждая из этих форм заключает в себе свой “кайф”).

Итак, какова роль Взрослого в организации и проживании времени? Утверждать априори, что всегда Взрослый “сам” структурирует время, отпущенное ему жизнью, увы, было просто утопией. Вполне вероятно, существуют фиксированные ритмы “включения” той или иной формы структурирования времени. Происходит как бы спонтанная инвентаризация событий и процессов, проживаемых личностью, реставрация того, что составляет содержание жизни, и таким образом обеспечивается ее непрерывность и преемственность (мы говорим в этой связи о “волне инвентаризации”). Так, мы наблюдали индивидуально своеобразные ритмы “ухода в себя” и “возвращения к собеседнику” при задании “думать только о своём”, “не думая о человеке, сидящем напротив” [11] (длительность процесса “не думанья” существенно варьировала от испытуемого к испытуемому).

Однако от Взрослого зависит осознание и поиск путей “перепостроения” времени. И в этой связи представляет интерес мера и характер включенности взрослого в ту или иную форму структурирования времени. От того, насколько действенна эта включенность зависит ответ на более общий вопрос, вынесенный в подзаголовок: “мы — во времени, или время — в нас?”.

Рассмотрим это на примере игры. В любой игре, как мы знаем, согласно Берну, “расплата” предрешена. “Игра - серия скрытых трансакций, последовательно ведущих к определенному кульминационному пункту” (с. 161). Игры разыгрываются многократно, и, по Берну, с одним и тем же исходом. Хотя “игры” — только одна из выделенных Берном форм времяпрепровождения, все равно, трактовка ее как движения к конечному результату, заранее записанному в психике человека, совершенно определенно подкрепляет точку зрения тех, кто видит всю теорию Берна как теорию “заданности” человеческой жизни. Действительно, если учесть, что близость представляет собой лишь крайний полюс использования времени жизни (часто недостижимый), уходы в себя потворствуют мечтам и вовсе не решают проблем, процедуры “программируется извне”, ритуалы абсолютно безличны, а развлечения сводятся к разговорам “на заданные темы”, “в установленной манере”, “имеют тенденцию повторяться” и вообще, “программируются обществом”, то подобная трактовка “игр” (то есть самого “личного”, что нам еще остается) делает нашу жизнь буднично-предсказуемой, или, можно сказать, — бессубъектной.

но возможна и другая трактовка игр. Она сохраняет в неприкосновенности феноменологию игры, но вносит коррективы в понимание ее истоков, создаёт более подходящую почву для установления психотерапевтического контакта и преодоления игр. Это - гипотеза о том, что игры заключают в себе элемент непредсказуемости, непредрешенности ее исходов, что этот элемент неопределенности составляет особое искушение для Взрослого, “цепляет” его за живое. Взрослая часть личности как бы нащупывает грань между возможностью выигрыша и проигрыша во взаимодействии с партнером. Подобно тому, как в акробатике гимнаст многократно выполняем одно и то же упражнение, связанное с риском и победой над страхом, ошибается, вновь пробует, вновь ошибается, те же кульбиты проделывает и игроки, вступающие в общение. Нащупывается грань между тем, на что можно надеяться, а на что нельзя. Речь идет о специфических переживаниях Взрослого, который определяет меру того, что ему доступного или же не доступно. В ряде случаев (“Полицейские и воры”, “Дай мне пинка”, “сексуальные” игры), это имеет вполне отчетливый характер. Можно допустить, что мотивация “грани”, “прохождения по кромке” характеризует вообще игры.

Что в этом случае происходит на уровне Взрослого? Его притягивает, разумеется, не поражение, а как раз другое, возможность избежать поражение, сам процесс избегания (обратите внимание, в чём хитрость: невозможно “избегать”, не приближаясь. Отсюда и риск срыва, промаха, неуспеха. Если человек не играет в жмурки с самим собой, то есть не делает вид, будто испытывает себя на границе, а реально балансирует на краю, то он рано или поздно он, к сожалению, срывается (отсюда видимость того, что ему хочется быть жертвой). Если эти рассуждения справедливы, то игра получает особое экзистенциальное преимущество. Человек, испытавший себя на границе, остро переживает “я”, свою самоценность, субъектность. Такова, если наши рассуждения справедливы, “экзистенциальная выгода” от игры, резон участия в ней Взрослого (хотя, разумеется, есть и другие побуждения, детерминированные активностью Родителя и Ребенка [12]).

Наличие Взрослого, имеющего “свой интерес” в игре, позволяет психотерапевту сразу вступить в плотное взаимодействие с клиентом, чтобы затем получить доступ к Детской и Родительской составляющим игр. В плане теории ясно, что версия вовлеченности в игры Взрослого (с мотивом самоиспытания в качестве субъекта) позволяет рассматривать игры как произвольной организации времени, — один из способов, хотя и несовершенных, самодерминации личности в динамике ее развития.

Кроме того, как нам представляется, может быть выделена еще одна новая крупная единица времяпрепровождения, в которой роль существенна роль Взрослого. Это - “интрига”: многоходовая, вовлекающая не менее трех участников существенно осознаваемая водящим манипуляция; включает в себя управляемое сокрытие, доставляющее удовольствие; “скрытые трансакции”, если они есть в интриге, вполне открыты для самого водящего, они - как предполагает он, остаются скрытыми для другого участника или участников; кроме того, “сокрытие” здесь имеет более фундаментальный смысл; пример: несовпадение информации, циркулирующей в цепях “Взрослый — Взрослый” у трех участников (среди которых один — водящий). Смак от интриги в том, что кто-то из участников “не ведает, что творит”, а интригующий при этом не может быть пойман и разоблачен. Имеет место двойная обращенность водящего - к тому, кто видит (зритель, сообщник или Господь Бог), и - тому, кого держат в неведении или обманывают (это может быть профан, пассивное орудие в руках интригана, но это может быть и серьезный соперник - объект интриги). Интригам противостоит то, что именуют “честным (или “порядочным”) образом жизни” — или ”достойным поведением”.

При интригах цели участников (по крайней мере некоторых) не совпадают или даже противостоят друг другу, что резко отличает интриги от времяпрепровождения, названного Берном деятельностью [13]. Интриги разыгрываются “Маленьким профессором” в союзе со “Взрослым”, которому принадлежит исполнительная власть (“Вот бы хорошо, — говорит Маленький профессор, — наскипидарить!” “О? кей, — отвечает Взрослый, — сделаем так...”).

Очевидно также отличие интриг от развлечений как способа организации времени. “в любом времяпровождении (развлечении - В.П.) его участники только говорят о чем-то и ничего не предпринимают” (а в интригах — еще как “предпринимают!” — В.П.). “Времяпровождения обычно проигрываются из эго-состояния Родителя и Ребенка”, хотя “могут казаться времяпрепровождениями Взрослого”. В условиях интриги водящий может казаться Ребенком или Родителем, в то время как для себя он осознанно выбирают линию Взрослого (скрытые трансакция с позиции Взрослого, как например, в угловых трансакциях из известного примера Берна о продавце).

Какой-либо типологии интриг пока не существует. Но сразу же вырисовывается самое крупное разбиение интриг на “хорошие” и “плохие”. Супер-мотив “хороших” интриг: “Проучить сатану” (“Есть всё-таки Бог на свете!”). И - “плохих” (утвердиться в глазах Господа в роли дьявола). Типология интриг, думается, могла бы быть не менее богата, чем современная типология игр.

Интриги/ Достойная Жизнь в Берновском ряду использования времени могли бы занять своё место между Играми/ Разрывами и Рэкетом/Близостью.

Нет нужды говорить, что только близость обеспечивает полноту субъектности проживания времени. Но переход к близости (в частности в условиях психотерапии) требует умения использовать все варианты “Взрослых включений” во все свойственные индивиду способы структурирования времени.


“Просто слова” или “субъекты, живущие в нас”?

Конкретно, речь идет о реальности Родителя, Взрослого и Дитя. Сам Эрик Берн высказался вполне решительно против мнения тех, кто готов был узреть в его Родителе, Взрослом и Ребенке всего лиедений. Поэтому можно сказать, что Родитель, Взрослый и Ребенок являются не вещами, а названиями”. “в практике ТА, — читаем дальше, — часто говорят так, будто бы мы ими обладаем. Можно услышать следующие высказывания: “Мой Ребёнок хочет повеселиться” или “у тебя сильный Взрослый”. Проблема подобного употребления слов заключается в том, что мы можем скатиться до признания за эго-состояниями их некоего собственного независимого существования, отдельного от человека, о котором мы говорим.”

Насчет того, чтобы признать отдельное от человека существование его эго-состояний, — тут, я думаю, авторы преувеличивают. Ни от кого пока что не слышал, чтобы эго-состояния, подобно гоголевскому носу, разгуливали по Невскому. Достойна внимания другая мысль авторов: будто эго-состояния человека не обладают “собственным независимым существованием”, то есть, иначе говоря, не являются подлинными субъектами его жизни.

Как же обстоит дело в действительности? Обсуждение этой проблемы заставит нас углубиться в категорию “Я”.

...Когда еще Берна не было, “Я” уже было. Не какое-нибудь “родительское”, “взрослое” или “детское”, — просто “Я”. Человечество говорило “Я”, вкладывая в это слово то или иное содержание и обучая детей пользоваться этим словом “как должно” (например, не путать с “ты” или “мы”). “Я” — это феномен культуры и образования. Поэтому бессмысленно разгадывать, что есть “Я” по аналогии с тем, как мы размышляем над загадками так называемой живой и неживой природы. Звезды, планеты, растения, животные не зависят от воли и сознания тех, кто их изучает (так, по крайней мере, хотелось бы думать исследователю). Говорят, правда, что познавание всегда преобразует познаваемое (применительно к микрообъектам это происходит сразу на старте, а применительно к макрообъектам — на финише). Но большинству природных объектов пока еще всё равно, что мы о них думаем. Ведь это мы моделируем, что происходит в мире, а не мир, подобно планете Солярис, моделирует то, что происходит в нас.

Иное дело “Я”. Оно соткано из природного материала (чувства, образы, движения). Но ткач — это культура и отчасти мы сами. Что выткано - в этом мы и пытаемся разобраться, исследуя “Я”. Ему, в отличие от природных объектов, “не безразлично”, что, сообща, мы думаем о нём. Тут уж дело в искусстве и технике “ткацкого ремесла”. У греков это было одно слово: “технE”, что можно перевести как “искусственность”. “Я” это “искусственно-естественное” образование [14]. Познать “Я” — это разгадать, что конкретно культура вкладывает в это слово, и вместе с тем то, что мы сами, часто того не ведая, привносим в него. Поэтому мы можем договариваться о значении этого слова и даже “перезаключать” договор.

Вернемся к Берну. Во-первых, нам нужно расширить объем понятия “Я” за традиционные пределы — иначе просто невозможно корректно определить Берновские “эго-состояния” Взрослый, Родитель, Ребёнок. Новое “Я”, как мы полагаем, должно строиться из тех переживаний человека, которые свойственны не только ему, но и другим людям. “Я” с этой точки зрения есть переживание тождества своих и чужих переживаний, константа “человеческого в человеке”. Такое представление существует в культуре и если Та не воспримет его, то противоречий не оберешься. Например, если исключить переживание тождества своих и чужих переживаний, невозможно будет осмыслить “эго-состояние Родитель” в качестве состояния эго: нам останется “просто” психическое состояние. Точно также эго-состояние Ребенок предполагает тождественность переживаемого индивидом сейчас и в прошлом. Так объединяются переживания, локализуемые “здесь” (в теле самого индивида) и “там” (в теле других индивидов), а также “теперь” (в данный момент жизни индивида) и “тогда” (в другие моменты). И поэтому становится возможным синтез — в пределах одного “Я” — психических состояний “здесь и теперь” (эго-состояние Взрослый), “вне самого индивида, там” (эго-состояние Родитель) и “когда-то давно, тогда” (эго-состояние Ребенок). Такое понимание “Я”, заметим, соответствует философскому (гегелевскому) пониманию “Я” как “живой всеобщности”. Подобное видение свойственно религиозному сознанию. Оно присуще также сознанию поэтическому. И наконец, оно открывается нам в измененных состояниях сознания, например, в медитации, а также при реализации определенных психотерапевтических техник. в дальнейшем мы будем различать в “Я” две “части”: “я сам” (“самость”) и “я другого” (“Ты”) (последнее обнаруживает в себе, при более дифференцированном рассмотрении, “чужое я” (“ино-эго”) и “своё другое я” (“альтер-эго”)). Такое различение позволит осмыслить трансакции, протекающие внутри личности [15].

Во-вторых, можно “приурочить” “Я” к тому или иному моменту времени, говоря об “актуальном Я” индивида. Нужно ввести представление об актуальном Я, а иначе нельзя достаточно разграничить содержания первичной и вторичной структурных моделей, к примеру, отличить эго-состояние Родитель (в первичной модели) и Родитель в Ребенке (во вторичной модели) и т.п. Актуальное Я — это не то же самое, что Берновское “эго-состояние Взрослый”. Актуальное Я образовано переживаниями, которые возникают здесь и теперь, хотя в них могут быть отражены прошлые переживания, а также — переживания, приписываемые другим людям. Актуальное Я способно совершенно свободно “путешествовать” “во времени” и “пространстве”, — путешествовать, в сущности, не сходя со своего места. Мы спрашиваем — почему так? Да потому что переживание тождества переживаний, когда бы, где бы и по какому поводу они не возникали, существует вне переживания времени и пространства. Тут нет никакого движения, а есть лишь, как говорят писатели-фантасты, “нуль-переход”. В сферу актуального Я вовлекается всё то, что сейчас воспринимается “огня без дыма”...

но встречаются и другие случаи: когда вполне правы критики, сомневаясь в том, субъектом или может быть воспринято им под знаком тождества переживаний. Проведенное различие между уже воспринимается и ещё не воспринимается, но может быть воспринято в данный момент позволяет различить в актуальном “Я” такие формы как “самость” и “свое другое”. “Самость” характеризуется актуальным переживанием тождества переживаний индивида во времени. “Своё другое” — переживанием возможности достижения такого тождества с другим индивидом (еще не доведенной до ступени реального тождества). Актуальное “Я” охватывает всё то, что в данный момент индивид признает или может признать своим. Когда мысленно мы переносимся в наше прошлое, мы можем совершенно иначе ощутить себя в этом прошлом. Но в одном случае мы говорим: “Трудно поверить, что это был я!” в другом — признаём сходство. Последнее и служит примером тождества. Когда речь идет о бытии индивида именно “здесь и теперь” (а не “там и тогда”) как содержании его актуального “Я”, мы получаем Берновского “Взрослого”. Соответственно, “Родитель” и “Ребенок” — это те содержания актуального Я, которые вынесены в субъективном пространстве и времени за пределы “здесь и теперь” бытия индивида. Если взглянуть на катексис (психическую энергию в ее Берновской интерпретации), то это и будет психофизический “субстрат” актуального “Я”.

Теперь — и это уже будет третий шаг — нам придется взглянуть на актуальное Я с двух точек зрения: с позиции внутреннего наблюдателя (то есть самого индивида, о котором идет речь, — пациента, клиента, испытуемого) и - с позиции внешнего наблюдателя (врача, психолога, экспериментатора). Соответственно, могут быть выделены субъективная и объективная реальности Я. Субъективная реальность Я — это я в самонаблюдении (интроспективное Я). Объективная реальность Я — это то, каким меня видят окружающие на самом деле, хочу я того или нет (Берн употреблял для этого случая также термин “личность”). Многообразие сочетаний субъективных и объективных проявлений актуального содержится в таблице на странице ... (вы могли бы пока на неё просто бегло взглянуть).

Итак мы уже подготовлены к тому, чтобы ответить на вопрос о том, в каким же образом должны быть поняты Берновские “эго-состояния”: как “феноменологические реальности” (Берн) или - как “просто слова” (интерпретаторы Берна)? Ответ на этот вопрос неоднозначен. Есть случаи, когда критики категорически не правы, а Берн — прав, но недостаточно категоричен. Это класс ситуаций, в которых субъективные и объективные аспекты актуального Я совпадают. Положим, я могу чувствовать себя точно также как в детстве, думать и действовать как ребенок; и кроме того же мнения придерживаются окружающие. Это тот случай, когда я являюсь для себя самого Ребенком, и - столь же Ребенок в глазах окружающих. Полное соответствие двух феноменологических реальностей — “интроспективной” и “поведенческой”! и в этом случае, конечно, неверно считать, что Ребенок здесь — всего лишь “слово”, “знак”, “условное обозначение”. Уж слишком явным и неопровержимым образом обнаруживает себя здесь “детское”. Но в тоже время было бы неправильным объявлять Ребенка всего лишь “феноменологической реальностью”, опуская при этом главное: что это - Ребенок как таковой, особый субъект, сущность, лицо, чьи специфические проявления фиксируются наблюдателями. “Я знала одного одаренного мальчика, которому было всего шесть лет. Это был Боря Пастернак”, — говорила великая Фаина Раневская о другом великом человеке, будучи знакома с ним отнюдь не в его юные годы; я не стал бы приводить этот пример, если бы не только в облике — о чем могу судить лишь со слов актрисы, — но и в стихах Пастернака не было так ощутимо присутствие Ребенка. Точно также истинными субъектами (а не просто “словами” или даже “психологическими реальностями”) следует признать состояния Родительского и Взрослого “Я”, когда их проявления, фиксируемые изнутри (интроспективно) и извне (с точки зрения внешнего эксперта) адекватны друг другу. Бессмысленно убеждать человека, что его Взрослый или Родитель условны или существуют лишь “наполовину”, если он живо ощущает себя и фактически обнаруживает себя подобным образом? Тот случай, когда ни “дыма нет без огня”, ни что Родитель, Взрослый и Дитя — “вещи”, а не “слова”, и, вместе с тем, прав Берн, не избавляющий нас от сомнений: а не являются ли его “эго-состояния” всего на всего психотерапевтическими метафорами или, как часто говорят сегодня, “психотерапевтическими мифами”? и таков класс ситуаций, в которых субъективная и объективная реальность “Я” не совпадают. Представим себе взрослого человека, который буквально “живет минутой” (“здесь и теперь”), считая, что действует, мыслит, чувствует как того требуют от него обстоятельства; но всё это происходит в условиях глубокого гипноза, когда ему внушен возраст пять лет. Есть экспериментальные данные (исследования Н.Б. Березанской, В.Л. Райкова, О.К. Тихомирова), в которых показано, что в такой ситуации испытуемые обнаруживают те же особенности мышления (нарушение законов сохранения и т.п.), что и дети в знаменитых экспериментах Пиаже. Восстановление “феноменов Пиаже” при гипнотической регрессии возраста - одно из потрясающих открытий. К сожалению, оно было сделано уже тогда, когда Берн не мог о нем знать. А ведь какой был бы аргумент в пользу “феноменологической реальности” эго-состояния Ребенок! но всё-таки вопрос сохраняется: а можно ли утверждать , что эго-состояние Ребенок в этом случае — нечто большее, чем “феноменологическая реальность”, а именно полноценный субъект, истинное дитя во плоти взрослого человека? Строго говоря, нет! Ибо испытуемый в этот самый момент Ребенком себя отнюдь не считает. В своей собственной, автономной системе координат он мыслит и ощущает себя живущим “здесь и теперь”, то есть, в терминах Берна, является для себя самого Взрослым, которому нужно справиться с весьма непростой задачей (например, такой: “Почему луна не падает?” Ответ: “Потому что она гвоздочками к небу прибита”). Испытуемый вовсе не чувствует себя “маленьким”. Он выполняет серьезную деятельность, которая впору лишь его Взрослому1. Но в то же время его поведение нельзя назвать поведением Взрослого, ибо сейчас он находится “в другом времени” — своем прошлом. Кто же находится перед нами, если это не Дитя, и не Взрослый? Ответ: “Взрослый с чертами Дитя”. Парадоксальная комбинация взрослого и детского “Я”: две феноменологические реальности: взрослая (в глазах интроспективного наблюдателя) и детская (в глазах стороннего наблюдателя) в нем выступают едино. Что-то вроде кентавра (дело вкуса решать, какую часть Я — детскую или взрослую — считать головой или корпусом этого существа). Серьезный вопрос: является ли это существо чем-то реальным или оно столь же сказочно, что и кентавр?

Ответ зависит от нас. Возможны два варианта. Мы можем сказать, что это всего на всего “конструкция нашего воображения”, не заключающая в себе никакой реальности. И не найдется ни одного человека на свете, кто бы смог опровергнуть это. Но нам доступно и другое решение. Мы можем сказать: “Допустим!” То есть принять допущение, что такое существо реально, как бы “поиграть в это”. Что будет дальше? Вполне вероятно, со временем мы начнём ощущать в себе особую инстанцию — Взрослый в Дитя (назовём её, чтобы не отождествлять с “Маленьким Профессором”, “Хитрецом” [16]). И это будет уже не конструкт. Мы почувствуем, что временами мы мыслим и действуем так, как действовал бы “Хитрец”. Нам откроется и в нас  укрепится чувство новой реальности. Наблюдаемое изнутри и наблюдаемое извне станут едины. “Хитрец” превратиться в нечто большее, чем “знак”. Он станет действительным и действенным соучастником жизни. Но для этого человек сам должен научиться видеть себя со стороны, как, впрочем, и окружающие — видеть его “изнутри”.

в сущности, те же рассуждения и выводы касаются других случаев несовпадения феноменологических реальностей (интроспективной и поведенческой), соответствующих категориям Взрослый, Родитель и Ребенок. Также как и в случае со Взрослым в Ребенке, мы рано или поздно столкнемся с дилеммой: отвергнуть или допустить мысль о реальности “существ”, объединяющих в себе эти противоречивые проявления Я. И тогда в первом случае (если такая возможность отбрасывается) мы будем иметь дело с химерическими образованиями сознания (парадоксальными конструктами, фикциями). Во втором случае (если допускается мысль о реальном субъекте, наделенном “детско-родительскими” или “взросло-родительскими” свойствами) наш виртуальный “субъект” станет чем-то действительным. Всё упирается, повторяю, в наш собственный выбор. Что касается Берна, создается впечатление, что он такой выбор сделал, размышляя об этих “словах” как “вещах”.

Все возможные соотношения субъективной и объективной реальности “Я” (применительно к паттернам “Родитель”, “Взрослый”, “Ребёнок”), приведены в таблице и изображенные жирным косым шрифтом, Отмечены истинные Родитель, Взрослый и Дитя, а также проблематически истинные (в качестве действительных субъектов) Родитель с чертами Взрослого, Родитель с чертами Дитя, Взрослый с чертами Родителя и т.д.; обозначающие их рабочие термины набраны бледным косым шрифтом и взяты в кавычки.


 Объективная реальность актуального Я
Субъективная
реальность
актуального
Я
 “Родитель”“Взрослый”“Ребенок”
“Родитель”Родитель“Сам себе авторитет” “Джек-победитель великанов”
“Взрослый”“Догматик”Взрослый“Хитрец”
“Ребёнок”“Чудак”“Плей-бой”Ребенок

Монолог или полилог? в общении мы всегда отчасти превращаемся в своего собеседника, а отчасти видим его перед собой. При всей простоте этого наблюдения, я, написав эти строки, испытываю сейчас что-то похожее на переживание человека, одержимого “сверхценной идеей”. Вы только задумайтесь, насколько отмеченное обстоятельство поразительно и чрезвычайно по своим последствиям. Ваш собеседник буквально “раздваивается”. Партнер по общению приобретает характер отделенного от самого себя “субъекта” (который сливается с вашим Я), и при этом продолжает существовать для вас как “вещь”, наделенная сознанием и волей, — как “объект”. При всей необычности этой картины, она верна. Мы действительно уподобляемся собеседнику (“подобное познается подобным” утверждал Эмпедокл). Обычно, если мы не психологи или актеры, мы не замечаем этого уподобления, но без него невозможно понимание чьих-либо мыслей и эмоций [17]. При этом другой человек переживается нами как существующий за пределами нашего сознания, — “там”.

Теперь представьте себе, что кто-то, обладающий сверхчувствительной камерой, “сфотографировал” вас и вашего собеседника со стороны. Вообразим, что ему удалось “поймать” в объектив не только двух общающихся индивидов, но и то, как ваш собеседник “присутствует в вас” в виде своего идеального двойника. По-видимому, нечто подобное тому, что мы сможем увидеть на фотографии, запечатлевается в человеке надолго, а если обобщить данные легендарного эксперимента Пенфильда, — запечатлевается навсегда. Ваш собеседник ушел. Возможно, вы никогда больше с ним не увидитесь. Но он оставил на память о себе два своих отпечатка: образ себя как объекта (таким вы его видели перед собой) и - оттиск своего “присутствия” в вас, которое слитно с вашим собственным “Я” (хотя, возможно и отличается от него по своим проявлениям). Возникло то, что я называю “идеальной представленностью” (или “персонализированностью”) человека в человеке [18]. Помимо этого “другого”, записывается также характер взаимодействия, произошедшего между партнёрами, а также ситуация, в которой всё это происходило. Присмотревшись к тому, с кем, как и в каких условиях протекает взаимодействие, мы замечаем, что другой человек может запечатлеваться во мне как Родитель, Взрослый и Ребенок (мы к этому еще вернемся). А поскольку “запись” ведется двоякая: другой человек в своем тождестве мне (в некотором смысле “я сам”) и он же — в своем отдельном от меня существовании (он в моём представлении о нём, “поставленности” предо мною), то рождается двойной набор эго-состояний. В первом из них содержатся: “Я как Родитель”, “Я как Взрослый” и “Я как Ребенок”. А во втором: “Другой как Родитель”, “Другой как Взрослый”, “Другой как Ребенок”. В первом случае речь идёт о трансактной структуре “самости” (“моё Я”), а во втором — о трансактной структуре “другого Я” во мне (“альтер-эго”, “моё Ты”) (см. рисунок). Пояснения требует, в каком смысле говорится о каждой из “запечатлеваемых” фигур, об условиях и формах такого запечатления.


АКТУАЛЬНОЕ Я

 РР?
Я
САМ
(САМОСТЬ)
ВВ?ДРУГОЕ
Я
(ТЫ)
 ДД?

(и в этом суть связи двух слов: “самостоятельно” и “объективно”).

Что касается “родительской” фигуры, то важные пояснения даёт сам Берн — прямым перечислением тех, кто воспитывает ребенка. При этом он выделяет два типа “Родителя”: Родитель как результат идентификации ребенка с воспитывающим взрослым и - Родительское влияние. Хотя значимость такого различения несомненна для любого клинициста, вопрос о способах локализации “двух” родителей при трансактном изображении личности традиционно вытесняется из сознания исследователей. На наш взгляд, идея двойного набора “эго-состояний” позволяет естественным образом преодолеть это положение. В одном случае речь может идти о фрагменте “самости” индивида (идентификация с родительской фигурой, “Я как Родитель”), а во втором — о родительской ипостаси “другого Я” (“Другой как Родитель”); перед нами нетождественные эго-состояния, “локализованные” в разных наборах.

Менее очевидно происхождение “второго Взрослого” (то есть “Другого как Взрослого”) во мне. Есть смысл напомнить, что в центре внимания Берновского Взрослого - то, что происходит “здесь и теперь”, о чем человек пытается сам составить объективное представление. “Слова “Это ваш Взрослый”, — пишет Берн — означают: “Вы только что самостоятельно и объективно оценили ситуацию и теперь в непредвзятой манере излагаете ход ваших размышлений, формулируете свои проблемы и выводы, к которым Вы пришли" [19]. Такие слова как “только что”, “теперь”, “ingовая” форма используемого времени (так называемое “настоящее продолженное”) — всё это говорит об актуальности момента, проживаемого личностью. О том же, то есть об открытости настоящему времени и  включенности в наличную ситуацию — свидетельствуют также приведенное в этой книге определение Взрослых эго-состояний как занимающихся “независимым сбором и обработкой информации и оценкой вероятностей, что является основой для действия” (с. 21). Авторы “Современного транзактного анализа”, Я. Стюарт и В. Джойнс прямо определяют эго-состояние Взрослый как “поведение, мысли и чувства, которые являются прямым реагированием на “здесь и теперь”.

Между тем, главный для нас вопрос состоит в том, могу ли я быть уверен, что мыслю, чувствую, действую как человек , живущий “здесь и теперь” (в своём настоящем), и кроме того, откуда я знаю, что я самостоятелен и объективен в своих суждениях и оценках? Очевидно, ответ “да” возможен, только если кто-нибудь другой, кому я доверяю и кто способен заглянуть в меня как бы изнутри, готов подтвердить это. Разумеется, вовсе не обязательно, чтобы это был кто-нибудь из моего физического окружения, — какое-нибудь человеческое существо “во плоти”, которое постоянно сверяет со мною часы и согласно кивает на каждое моё слово. Вполне вероятно, что это - кто-то незримый во мне, к кому я обращаюсь мысленно (часто даже не замечая того, что обращаюсь к нему). Не нужно знать какую-либо научную теорию, чтобы “открыть” присутствие “другого”: достаточно просто задуматься, вчувствоваться [20]. Гораздо интереснее иное: мой невидимый собеседник “производен” от внешнего, от того, в ком я видел равного, узнавая в нем себя самого. Когда-то с таким собеседником нас связывала общая ситуация: мы вместе исследовали, оценивали, действовали. Мы дополняли друг друга. Каждый в чем-то опережал, в чем-то отставал от другого. Шел обмен информацией, чувствами, действиями. Ситуация “здесь и теперь” созидалась обоими [21]. В дальнейшем произошло погружение этих отношений во внутрь, их “интернализация”; мой собеседник утратил свой облик, голос его стал неслышим, и я сам теперь вынужден “озвучивать” его высказывания, хотя “тексты”, по-видимому, продолжает “творить” во мне он сам. Когда я сплю, мой собеседник порою “материализуется”, обретает дар речи, оказываясь и остроумнее и находчивее меня. В то же время требование “самостоятельности” и “объективности” оценок и расчета вероятностей как основы для действия предполагает, что к информации, оценкам и решениям, которые предлагает мне другой человека я отношусь, как к своим собственным, то есть абсолютно уверен в том, что если бы я сам мог взглянуть на происходящее его глазами, я бы увидел именно то, что видит сейчас он. А это, в свою очередь, означает, что к такому внешнему наблюдателю я заранее отношусь как к себе самому ребенком, в какой я сам чувствую себя исследователем, экспертом, деятелем, я должен и в нем, своем внутреннем собеседнике, внутреннем партнере, видеть исследователя, эксперта, деятеля. Если это происходит, то он для меня — “Взрослый”. Но при этом он образует инстанцию Другого во мне (ведь он смотрит на меня как бы извне), — иначе говоря, это “Взрослый Другого” (или “Другой как Взрослый”).

и наконец, Другой как Ребенок. Мы сможем лучше уяснить себе генез и роль этого образования в жизни индивида, если остановимся более подробно на исходном понятии об эго-состоянии Ребёнок в трансактном анализе. В книге “Трансакционный анализ и психотерапия” Эрик Берн определяет Ребенка, пожалуй, конкретнее, чем в настоящей публикации, а также в таких книгах, как “Игры...” и “Что мы говорим...”. Берн связывает особенности Ребенка с проявлениями “археопсихики”, которая “стремится к  более импульсивной реакции, основанной на пралогической мысли и деформированных понятиях”. Тем самым, вместо слов о том, что “каждый таит в себе маленького мальчика или девочку”, которые являются “понятными”, скорее клиенту, чем теоретику, автор обрисовывает некоторые “абсолютные” характеристики Ребёнка (без чего часто вполне обходятся многие специалисты, предпочитая говорить об эго-состоянии Ребенок как состоянии, которое-де просто предшествует во времени эго-состоянию Взрослый [22]).

но проблема всё равно остается. Даже в Берновском описании археопсихики содержится сравнительные характеристики (“более импульсивные”, “пралогические”, “деформированные”). Кроме того двойственно базовое для большинства публикаций, в том числе и самого Берна, высказывание “он ведет себя (мыслит, чувствует) как ребенок”. Во-первых, это высказывание указывает на то, что в поведении взрослого человека “проступили” черты ребенка (эгоцентризм, непоследовательность, импульсивность, “искажения” и т.д.). Во-вторых, оно означает, что взрослый человек как бы “перенесся” (или как говорят “впал”) в детство, то есть совершил некое “путешествие во времени”, вернувшись в своё прошлое. Однако самое интересное здесь, это неожиданно вырисовывающееся “в-третьих”. Если проанализируем суть первого понимания (быть ребенком — это вести себя “инфантильно”) и второго (“возврат в детство”), то выяснится, что эти два ответа в сущности совпадают: в обоих случаях речь идет о повторении (воспроизведении, отражении) чего-то ранее испытанного. Этот тезис, конечно, не нуждается в доказательстве, когда речь идет о возвращении в прошлое — перед нами просто другая формулировка того же самого. Но применительно к первому случаю, такое доказательство требуется. Вот оно. В то время как Взрослый (“неопсихика”) осваивает то новое, что открывает ему ситуация, превращая эти возможности в средства своей жизни, Ребенок избегает “тестировать” реальность; он “соскальзывает” в прежние, хотя, возможно и нерациональные, способы реагирования и поведения. В этом и состоит функция “археопсихики”, которая, согласно Берну, ответственна за регрессивные тенденции. Ребенок воспринимает настоящее и предвосхищает будущие события согласно “протоколу” — первичной записи ситуаций, которые когда-то он прожил; его мировидение, таким образом, ограничено тогдашним опытом, “предвзято”, или, как говорит Берн, “искажено”. Дети, как это следует из экспериментов критиков и вместе с тем последователей Пиаже, очень рано обнаруживают способность к децентрации, — для этого бывает достаточным, чтобы они были заинтригованы задачей и правильно уловили смысл инструкции; но всё-таки чаще всего дети не децентрируются, придерживаясь эгоцентрической точки зрения; я бы сказали, они ограничиваются “тем первым”, что бросается в глаза (результат центрации) , “отменяя” уже доступный им альтернативный взгляд (результат децентрации); можно предположить, что именно “археопсихика” препятствует актуализации открывающейся перспективы. В отличие от Взрослого, который сам справляется с ситуацией, Ребенок экономит также усилия, если видит, что кто-то способен выполнить нужное за него. Ребенок, таким образом, ведает тем, что я назову “зоной выученной беспомощности” (сочетая в этом понятии, как заметит профессиональный читатель, идею “зонирования” развития Л.С. Выготского и идею “выученной беспомощности” К. Лоренца). Зона выученной беспомощности определяется тем, что человек сделал бы сам, если бы не помощь другого человека, но не делает этого, в надежде на помощь; он отказывается делать вместе, потому что другой это может сделать сам, за него. “Ты хочешь помочь мне? Хорошо. Но я не стану помогать тебе в этом! Ты сделаешь для меня это сам, без меня!”. При реализации (и комбинировании) некоторых психологических тестов (выявляющих, например, “уровень притязаний” и IQ) зона выученной беспомощности может быть охарактеризована не только качественно, но и количественно, и определяется величиной того, что человек мог бы сделать самостоятельно, но не делает этого в присутствии другого, вольно или невольно рассчитывая его на помощь. Величина этой зоны, как можно предположить, — функция эго-состояния Ребенок. И наконец, — о том, что называют импульсивностью, связывая ее с активностью “археопсихики”. Импульсивные проявления активности могут казаться совершенно бесцельными, внутренне не мотивированными. Бывает и так. Но в импульсивности Ребенка мы склонны усматривать скрытую целевую (мотивационную) направленность: во всех случаях это стремление еще раз испытать уже испытанное, даже если это будет наслаждение новизной (“новизна-то”, каждый раз, говорим мы, разная, да вот только переживание новизны одно). Во всех случаях имеет место возврат к прошлому - к старым схемам собственного поведения и мировосприятия, игнорированию иных точек зрения, ожиданию помощи от других, повторению ранее испытанных аффектов и т.д. [23]

Теперь можно рассмотреть, как рождается Ребенок Другого во мне (Ты как Ребенок). Вполне возможно предположить, что в ближайшем окружении индивида (и в ранние его годы и в зрелые, а также в его преклонном возрасте) есть стимулы, возвращающие в прошлое. Люди, их символические замещения, музыка и многое другое. Безусловно, возвращают нас в прошлое младшие по возрасту или положению (дети, внуки, младшие научные сотрудники), а также те, с кем мы встречаемся после долгой разлуки (школьные учителя, одноклассники и т.п.). Должно быть, совсем маленькие дети путешествуют во времени на спинах животных, реальных или сказочных (знать бы, в какие первобытные дали Машу в своем кузовке уносит медведь!..). Но всё таки главной, еще не названной здесь фигурой, является другой человек, в момент, когда он сам подвержен возрастной регрессии. Болельщики на стадионе не только являют собой инстанцию Я как Ребенок (особенно, когда очередной раз промахивается нападающий своей команды), но и Ты как ребенок, если я сам в этот момент нахожусь среди них. Правда, пока это “Ты” — вне меня, в виде взрослых людей, в моем физическом окружении, “заражающих” меня своей реакцией на происходящее. При этом и я для кого-то являюсь таким же Другим, “Ребенком”, то есть тем, кто в момент возрастной регрессии своими нелепыми криками (будто можно что-то вернуть), своими мстительными и отчаянно грозными жестами (будто действительно можно  кому-нибудь отомстить), стимулирует подобные же проявления у окружающих. Это - сейчас. А в детстве?

Детство - время общения с теми, кто потакает друг другу в едином стремлении вернуться в прошлое. Детские игры, которые было принято рассматривать у нас под углом зрения социализации, “освоения”, — как говорили тогда, — “общественно-исторического опыта”, на самом деле, ориентированы не только “вверх”, в  будущее ребенка. Они заключают в себе вектор, устремленный также и “вниз”, в прошлое — к полюсу магического мировосприятия, когда “всё может стать всем”, и когда “я управляю миром” [24]. Играющий со мной партнёр — и есть тот, кто “отражается” во мне как Ребёнок Другого. С этой точки зрения неважно, кто отражается — сверстник, ребенок меньшего возраста или те, кто значительно старше меня (это могут быть родители и родители моих родителей). Важна инфантилизация как таковая, возрастная регрессия, чудо превращения, совершающегося прямо у меня на глазах. Так формируется когорта отраженных во мне “других”, данных мне в ипостаси Ребенок. Его “присутствие” — живое напоминание о прошлом, искушение вернуться назад, в смутное “там и тогда”.

“но зачем мне всё это иметь в себе?” “в чем смысл соблазна?” “и не лучше ли вычеркнуть из души тех, кто затейливо и беспечно совлекает нас в прошлое?” Эти вопросы мы не будем обсуждать здесь. Просто припомним слова Фрейда, сказанные, казалось бы, совсем по другому поводу. “Почему человек спит? Потому что ему не хочется просыпаться.”

Рассматривая взаимоотношения в системе “Я сам” — “Я другого” (или, что тоже самое, “Я” — “Ты”) с трансактных позиций, мы замечаем, как богат спектр взаимоотношений внутри двойного набора Р-В-Д. Договоримся эго-состояния “Я другого во мне” (Ты) помечать знаком (?) — апостроф. Могут быть выделены полярные формы взаимоотношений между эго-состояниями Я и Ты: единение — “за” (W) и конфронтация — “против” (C).в терминах единения и конфронтации эго-состояний Я и Я? можно охарактеризовать все выделенные Берном проявления Родителя, Взрослого и Ребенка (ниже они обозначены прямым жирным шрифтом), дополнительные формы, выделенные в последующих публикациях по трансактному анализу (они обозначены косым бледным шрифтом), а также новые формы, ранее не описанные (они обозначены косым бледным шрифтом).

Родитель W Ребенок? ~ “Опекающий Родитель”;

Родитель’ W Ребенок ~ “Лояльный Родитель”;

Родитель C Ребенок’ ~ “Контролирующий Родитель”;

Родитель’ C Ребенок ~ “Родительское влияние”;

Ребенок W Родитель’ ~ “Позитивный Ребенок”;

Ребенок’ W Родитель ~ “Подчиняющийся Ребенок”;

Ребенок C Родитель’ ~ “Негативный Ребенок”;

Ребенок’ C Родитель ~ “Бунтующий Ребенок”;

Ребенок W Ребенок’= Ребенок’W Ребенок ~ “Естественный Ребенок”;


Ребенок C Ребенок’ = Ребенок’ C Ребенок ~ “Аутистичный Ребенок”

Разумеется, этот ряд мог бы быть продолжен. Например: Родитель W Родитель’ ~ “Консервативный Родитель”; Родитель C Родитель’ ~ Фанатичный (непримиримый) Родитель; Взрослый C Взрослый’~ Критикующий Взрослый и т.д.

Выделяя несколько ступеней перехода от единения к конфронтации: “не против” (неХ), “ни за, ни против” (?), “не за”(неW), можно градуировать выраженность каждого из Родительских, Взрослых и Детских проявлений Я (Ты), говоря, например, о “Мягком Опекающем Родителе” (Мой Родитель не против Твоего Ребенка), “Сомневающемся Взрослом” (Мой Взрослый не за Твоего Взрослого) или “Индифферентном Ребенке” (Мой Ребенок ни за, ни против Твоего Ребенка).

Взаимоотношения между эго-проявлениями “Я” и “Ты” могут иметь весьма сложный характер. Например: “Мой Ребенок за то, чтобы Твой Родитель был против Твоего Ребенка” (в символической записи это выглядит так:

Д W (Р’Х Д’)

Любопытно, что приведенная формула (как и любая другая, подобная ей) может быть разложена на составляющие:

Д W (Р’Х Д’) = (Д W Р’) & (Д Х Д’),

(“Мой Ребенок за Твоего Родителя и против Твоего Ребенка”)

Все эти соображения легли в основу предложенного мною метода трансактной реинтерпретации существующих методов психологического исследования личности. Идея заключалась в том, чтобы в трансактных терминах описывать любые индивидуальные проявления испытуемых, тестируемые традиционными методами. Предполагалось, в частности, что любое суждение “работающего” в клинике личностного опросника, может быть представлено как символ скрытых трансакций (свидетельствующих о единстве, конфронтации, компромиссах) между инстанциями “Я — другое Я во мне” (“Ты”). Исключительно благодаря творческому союзу с В.К. Калиненко, удалось подвергнуть трансактной реинтерпретации опросник Кеттела и получить вдохновляющие результаты. Например, выяснилось, что люди, соблюдающие диету, характеризуются единством Взрослого и Дитя (в W Д), а “срывающиеся” с диеты — конфронтацией Родителя и Дитя (Р C Д) (в данном случае специально не дифференцировалось, какая из двух инстанций (Я или Ты) подавала стимул в трансакциях). Кроме того выяснилось, что лица, склонные к “бескорыстном риску” характеризуются конфронтацией Дитя и Родителя (Д C Р), — а надо сказать, что никогда прежде при использовании существующих опросников не удавалось выявить коррелята “бескорыстного риска” (все опросники “на риск” коррелируют друг с другом, но практически ни один не “ухватывает” реальной склонности людей к риску). Посредством “трансактной интерпретации” можно работать также и со списками личностных качеств (выделяя в них взаимоотношения между эго-состояниями Я-Я?), что целесообразно при анализе личностного роста в условиях обучения и терапии.

Обобщая, можно сказать что Берн предложил развитую концепцию полилога - “полифонического романа” (используя выражения М.М. Бахтина), в котором участвуют терапевт, как носитель множества реальных субъектов, пациент, как не менее сложное единомножие голосов, “значимые другие”, в поле существования которых протекает психотерапевтическое взаимодействие.

Если кто-то еще продолжает сомневаться в реальности Родителя, Взрослого и Ребенка как субъектов, живущих в нас, то предлагаю перечитать следующий фрагмент этой книги: «...терапевту следует задаться вопросом: почему пациент позволяет себя разоблачать? Может быть, это его Родитель предаёт Ребенка? Или Взрослый уговаривает Ребенка рассекретиться? Или это Ребёнок продолжает свою игру с целью «спасти лицо», хотя и упрощает её для терапевта, надеясь, что его спасут, подобно тому, как мальчуган попискивает из своего укрытия во время игры в прятки, помогая себя обнаружить?» (с. 41). Скажите теперь, «Родитель», «Взрослый», «Ребёнок» — это только «названия», «специальные термины»?!

Важно отметить, однако, что “интроецированные другие” у Берна статичны. Идея “динамического бессознательного”, “динамического инобытия” не высказана. Проведем эксперимент: мысленно (именно мысленно) сожмем пружинку в руке, а потом отпустим; и она - заметили? — распрямится сама. Таково и “динамическое бессознательное” — содержания бессознательного живут своей жизнью. В частности, и “другие в нас”.

у учеников Берна есть “терапия нового решения”, но нет терапии “значимого другого”, живущего во мне. Между тем, чаще всего невольно мы поглощаем (иммерсируем в себя) значимого другого - со всеми присущими ему противоречиями, напряженностями, “неразрешенностями” (подросток и отец в “Подростке” у Достоевского). “Другой” — кармичен (но не в мистическом смысле, а - психологическом; хотя с категориями анализа и пониманием механизмов дело обстоит здесь, сознаемся, туго). — Сны, в которых над нами смеется другой. Это - не мы над собой смеемся. Или кто-то во сне подсказывает нам решение. Это - не я подсказываю, это - мне! (Здесь могла бы представлять интерес полемика с Юнгом). Инобытие во снах — такая проблема сегодня становится предметом исследований (М.В. Ломова). Важно “распрямить” скрученного во мне другого, дать ему - этому джину - вырваться из меня; у одной моей слушательницы пружинка из под пальцев отлетела далеко-далеко...

Вот ведь, как будто бы, — “психотехнический миф”, но, по сути, — реальность! Пациенту можно сказать: “Мы вместе с вами работаем над тем, чтобы помочь одному человеку, который живёт в вас (в вашем сознании, вашей душе, в вашем сердце) — мы действуем сообща...; давайте попробуем помочь этому человеку, именно ему, а не вам, разобраться — с собой, примирить его с другими людьми, и, возможно, с вами! — и, может быть, вам отзовётся!..” “Другой во мне” — не миф, а идея. Нужно только разрешить себе принять всерьез, — бытийно, — эго-состояние Другого во мне!

“Берн — умер?”, — спрашивают неискушенные. Им не верится. Действительно, тексты Берна буквально внушают читателю мысль: автор — пусть через океан — но где-то рядом; он жив.

Увы. Вот что известно от очевидцев. 1970 год. У Берна сердечный приступ. Потом ему становится легче. Потом, казалось бы, совсем отпускает. Пробежка на океан — поразмяться...

Для близких смерть Берна - реальность. Иначе ощущают многие читатели. Мне кажется, что присутствие Берна в жизни тех, кто не был знаком с ним лично, кто лишь читал, — такое присутствие для них неоспоримо. И может быть именно потому, что не было иных встреч, — только сквозь текст, — он жив для меня. Так ощущается...

Франкл говорил о смысле страдания. Я спрашиваю себя: “в чем смысл страдания не знать Берна лично, никогда уже не встретится с ним наяву?” и сам себе отвечаю: не в том ли смысл этой муки, что нет ощущения смерти того, кого считаешь Учителем?

“Умер ли Берн?” Трудно сказать однозначно. Как для кого...

Проф. В.А. Петровский

[1] Вы, конечно, без труда уже опознали в моем вопросе зачин игры в “Аргентину”. Наряду с играми жизни, супружескими играми, сексуальными и т.д. ждут своего места в кунсткамере те, что я называю “играми в классной комнате”. Вспоминается комбинация из трех игр (“Аргентина”, “Да, но!..” и “Попался, сукин сын!” ) в условиях экзамена. Еще совсем недавно студентов всех российских ВУЗов изводили “основным вопрос философии” (“что первично: сознание или материя, или же наоборот?”). Никогда не забуду диалога между преподавателем и моим однокурсником Д. На экзамене по философии. Преподаватель: “...Что первично, материя или сознание?” Студент (делая вид, что подумал): “Материя.” Преподаватель (улыбается): “Правильно!” (Студент облегченно вздыхает). Преподаватель: “а теперь — докажите!..”.

[2]

[3]

[4] Г.П. Щедровицкий . “Вопросы методологии”, 1-2, 1994, с.9.

[5] См. В.А. Петровский. Предпосылки психологии личности в свете идей Л.С. Выготского // Научное творчество Л.С. Выготского и современная психология. М., 1981; Психология воспитания. Под ред. В.А. Петровского. М., 1995.

[6] Э.В. Ильенков. Так что же такое личность. В кн. “с чего начинается личность?” М., 1979

[7] Подобная оценочность терапевтического воздействия формально могла бы быть отнесена к тому, что Берн в настоящей книге называет “поддержкой” и “успокаиванием” — однако лишь в том случае, если имеется в виду сдвиг ситуации в прошлое. Фактически, речь идет, скорее, о “пристройке” к Взрослой части Ребенку (в форме соучастия в его предшествующих решениях).

[8] Здесь также как и при гипнотерапии алкогольной зависимости: подверженность измененным состояниям сознания содействует алкоголизации и в тоже время способствует более быстрому излечению.

[9]

[10] Термин Ф.Е. Василюка - антоним “надситуативной активности”, то есть “действованию над порогом ситуативной необходимости” (В.А. Петровский. К психологии активности. “Вопросы психологии” N3, 1975).

[11] Разновидность методики “негативирующей стимуляции” (В.А. Петровский), заключающейся в том, что испытуемым даются парадоксальные задания: “не думать ни о чем”, “не думать о себе”, “не думать о желтой обезьяне”, “не думать о прошлом (будущем, настоящем)” и т.п. См. В.А. Петровский, Е.М. Черепанова. “Индивидуальные особенности самоконтроля при организации внимания”// Вопросы психологии, N 5, 1987.

[12] В.А. Петровский. Психология неадаптивной активности. М., 1992. В.А. Петровский. Личность в психологии: парадигма субъектности. Ростов-на-Дону, 1996.

[13] Каждый терапевтический сеанс Милтона Эриксона - пример интриги (или - некоторой процедуры в форме интриги, а может быть, и наоборот, — интриги в форме процедуры). Эриксон, говорят, “всегда работал”; позволим себе крамольный вопрос: не объясняется ли подобная страсть к работе тем, что Маленький профессор Эриксона подпитывал интерес большого профессора Эриксона своей неистощимой потребностью осуществлять провокации? в каком же восторге публика от таких “процедур”! Бесспорное свидетельство того, как все мы нуждаемся в интригах, — а психологи в особенности! — активном или, по меньшей мере, “приобщенно-пассивном” участии в них...
1 Чтобы читатель прочувствовал разницу, я приведу пример из совершенно другой области: из психологии мотивации. Это будет ассоциация по контрасту, поскольку речь пойдет о том, что кажется реальностью, хотя в действительности представляет собою конструкт. Речь идет о “мотиве”. Что может быть реальнее “мотива”? Кто позволил бы себе усомниться в том, что мотив - это “феноменологическая реальность”? но у автора классического сочинения “Мотивация и деятельность”, Хайнца Хекхаузена, совсем другой взгляд. Он пишет: “в действительности никаких мотивов не существует. ...Они не могут быть представлены как факты действительности. ...Они суть условные, облегчающие понимание, вспомогательные конструкты нашего мышления, или, говоря языком эмпиризма, гипотетические конструкты” (т.1, с.37). Свою формулировку, отрицающую действительность мотива, Хекхаузен называет “озадачивающей”, и в то же время на ней настаивает. Берн, говоря о Родителе, Взрослом, Дитя, настаивает на противоположном. Он будто предвидит: читателю (особенно просвещенному) могло бы показаться “озадачивающим” утверждение о том, что “Родитель”, “Взрослый” и “Дитя” существуют, а не являются условными конструкциями. Он будто предчувствует: всё идет к тому, чтобы когда-нибудь, устами кого-нибудь эти образования будут объявлены “конструктами”. Уж слишком умозрительным или по крайней мере метафоричным кому-то может показаться утверждение, что наряду с аутентичным Я (Взрослый) в нас “живут” и от нашего имени “действуют” какие-то подобия живых или умерших родителей (Родитель) или “реликты” нас самих в детстве (Ребенок). Если уж мотивы, “на языке эмпиризма”, не более чем гипотетические конструкты, то Родитель, Взрослый, Дитя — это конструкты тем паче...

[14] Словосочетанием “искусственно-естественное” мы обязаны Л.С. Выготскому.

[15] Чтобы читатель ощутил эту атмосферу всеобщности я приведу полностью стихотворение Арсения Тарковского - без комментариев.

и это снилось мне, и это снится мне,
и это мне еще когда-нибудь приснится,
и повторится всё, и всё довоплотится,
и вам приснится всё, что видел я во сне.

Там, в стороне от нас, от мира в стороне
Волна идёт вослед волне о берег биться,
а на волне звезда, и человек, и птица,
и явь, и сны, и смерть — волна вослед волне.

Не надо мне числа: я был, и есмь, и буду,
Жизнь — чудо из чудес, и на колени чуду
Один, как сирота, я сам себя кладу.
Один, среди зеркал — в ограде отражений

Морей и городов, лучащихся в чаду.
и мать в слезах берет ребенка на колени.

1 “Маленькими” представляли себя актеры театра юного зрителя, которых экспериментаторы просили сыграть детей; они говорили тоненькими голосочками, использовали уменьшительные суффиксы в речи; но вот только феноменов Пиаже в мышлении актеров, играющих детей, зарегистрировать не удалось.

[16] Возможность отождествить “Взрослого с чертами Ребенка” с Берновским “Взрослым в Ребенке” соблазнительна, но проблематична. Вполне правомерно предположить, что “Маленький профессор” (“Взрослый в Ребенке”) — это “конструкт”, объясняющий единство внутренних (детских) и внешних (взрослых) проявлений индивида.

[17] Эта гипотеза об уподобительной активности как условии восприятии эмоций была подтверждена в экспериментальном исследовании М.В. Бороденко, проведенном на дошкольниках. См. М.В. Бороденко. Уподобительная активность личности как механизм социальной перцепции. Материалы YII Всесоюзного съезда общества психологов СССР.М.,1989

[18]

[19] Э. Берн. Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры. Л., 1992, стр. 17

[20] Вот например строки, написанные лет тридцать назад одним изрядно рефлектирующим юношей, в психологии, по тому времени, ничуть не искушенным: “Кому я говорю всё это? Себе? но я есть тот, кто говорит сейчас. Так всё-таки, кому?!”.

[21] Можно было бы рассмотреть это на примере восприятия своего “здесь и теперь” бытия. “Засечь”, что происходит со мной именно сейчас, в эту минуту, секунду, мгновение, я был бы один не способен. Требуется бы какая-то отсрочка во времени, взгляд со стороны. “Точно также и “охватить”, обнять своим взглядом то, что происходит “здесь”, можно только извне, за его пределами. Необходим “кто-то другой” — чье-то свидетельство, сочувствие, соусилие. Необходимо хотя бы на миг проникнуться этим другим. Вы помните шутку? — “Я медведя поймал!” “Так тащи же его сюда!!” “а он меня не пускает!!!” Надо, хочу сказать я, уметь выйти за пределы того, в чем пребываешь, — иначе тебе не совладать с ним.

[22] Хотя, по-видимому, в определении Ребенка невозможно вполне избежать сравнения между “теперь” и  “тогда”, канонизация подобного подхода может привести к абсурду. Примите во внимание пушкинское: “...Невидимо склоняясь и хладея, мы близимся к началу своему”. Вот уж когда хронологическая последовательность опровергает логику “то, что раньше, то и Ребенок”.

[23] Теперь, я надеюсь, читателю не нужен гипноз, чтобы ощутить в себе инстанцию Ребенка; достаточно подтвердить возможное присутствие в себе перечисленных черт. Это значит, что археопсихика начеку - она объединяет великовозрастных людей и совсем “маленьких детей”. “Расстояние” между нами сейчас и нами в детстве не столь велико, как кажется. Итак, если обобщить все сказанное, то мы приходим к достаточно жесткому и, вместе с тем, вполне Берновскому пониманию Ребенка: быть в эго-состоянии Ребенок это буквально “жить своим прошлым”. Вот почему, кстати, люди почтенного возраста, “отнюдь не дети”, по словам Пушкина, “близятся к началу своему”.

[24] в сущности, ролевые игры (за некоторым исключением) ориентированы только “вниз”, ибо “общественно-исторический опыт”, как содержание того, что осваивается в игре, — это материал, уже отработанный в истории.



ПОПУЛЯРНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ


Метод: транзактный анализ

"Что я — псих?!"

Берн для чайников

Корпорация монстров

Интриги в бизнесе

РОДИТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ


Советы молодым родителям

Советы родителя себе

Тест для родителей

Роды и мужчина

Моя жена беременна

Манипуляции

НАУЧНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ


Общая персонология

Послесловие к Берну

Метасловарь ТА

Метаимпликативная модель

Индивидуальность и саморегуляция

© Вадим Петровский